Прошлое не отпускает. Татьяна Бирюкова

Удивительно, в преклонные годы память не подчиняется обычной логике. События, которые произошли давным-давно, вдруг всплывают  с  мельчайшими  подробностями, а то, что  было недавно – вспоминается с трудом. 

Незабываемое

 

Удивительно, в преклонные годы память не подчиняется обычной логике. События, которые произошли давным-давно, вдруг всплывают с мельчайшими подробностями, а то, что было недавно – вспоминается с трудом. Трудными, голодными, но незабываемыми, оказались для Елены Ивановны послевоенные годы. Наверное, поэтому она так часто возвращается в своём прошлом именно к ним, особенно, когда за окном февральские метели, когда в вое ветра слышатся  и скрип старой сосны под окном, и глухие удары, едва держащегося на крыше сарая куска жести, и звуки, напоминающие чей-то плач.             

Елена, так назвали её в честь товарища Ленина по совету деревенского  учителя (в деревне в ту пору  были Дуськи, да Маруськи), в семь лет была уже  смышлёным ребёнком и помогала маме по хозяйству. На неё и оставляла Клавдия  маленькую дочурку сестры. Младенец бесконечно плакал, молока не было, Лена жевала хлеб, потом хлебный мякиш, завернув в марлю, засовывала в рот ребёнку вместо соски. Девочка чмокала и засыпала. А потом Лена бежала с подружкой и младшим братом на колхозное поле. На нём ещё оставалась кое-где картошка. Девчонки ломали ледок и выковыривали из-под него картошку. В избе картошка оттаивала и сама зелёным комочком вываливалась из кожуры, едва её надрезали. Просушенную на печке картошку, мама Лены,  Клавдия, толкла в ступке, а потом из этой муки варила похлёбку. Летом-то  выручали луговой чеснок и дикий лук, росшие на склоне оврага,  варила суп из лебеды, а теперь добавляла только сухие её семена.

Наступила осень 1947 года. По утрам уже  были заморозки, и под ногами  хрустел ледок, но на душе у Клавдии было нерадостно. Утром, она спустилась в погреб: четверть мешка жита, да полведра картошки, вот всё, что осталось, а впереди долгая зима. На руках двое своих малолетних детей, да ещё  двухмесячный ребёнок,  которого оставила сестра,  работавшая по вербовке на торфяниках в Ленинградской области.

Муж Клавдии умер от ран в госпитале. Война огненным колесом прошлась не только по её личной жизни, без мужиков осталась почти вся деревня. Многострадальная брянская земля, горевшая днём – от злодеяний фашистов, а ночью сотрясавшаяся от взрывов партизан,  вот уже третий год радовала колхозников:  урожаи были неплохими, но план сдачи продукции городу был так велик, что самим колхозникам уже ничего не оставалось. От зари до зари Клавдия работала на поле, а свой огород обрабатывать было некогда, да и некому. 

Началась зима, и стало совсем худо, сами ещё кое-как жили, впроголодь, но как накормить маленького ребёнка? Клавдия написала сестре, чтобы забирала дитя. Сестра приехала, но сообщила, что забрать ребёнка некуда. О чём говорили мама и тётка, Лена не поняла, она крепко заснула на тёплой печке вместе с братишкой, в этот вечер укачивала ребёнка тётка.

А утром, когда Клавдия ушла на работу, тётка взяла дочку на руки и спустилась с ним  в погреб. Любопытная Елена соскочила с печки,  тихонько шмыгнула  вслед за ними и спряталась под лестницей. Тётка развернула малышку, подержала так некоторое время, потом  вновь туго-туго запеленала, положила девочку на землю и придавила  мешком с остатками жита. Ребёнок сначала плакал, потом затих, а  Елена застыла от ужаса, потом её стала бить дрожь так, что застучали зубы, она рванулась наверх. Тётка увидела её, схватила за руку и, приложив палец к губам, страшно прошептала: «Молчи!».

В избе, Лена от пережитого свалилась на лавку и пролежала, отвернувшись к стене до вечера. Клавдия пришла с работы, обняла дочку, гладила  по голове и тоже просила никому не говорить о том, что видела.

Хоронили удушенного ребёнка в чемодане, гробик сделать было не из чего. Девочка не умещалась в чемодане, ножки ей поджали, запихали и закрыли чемодан. «Похоронили на кладбище, ближе к оврагу, поставили маленький крестик», -  объяснила Елене мама. «Забудь, забудь и никогда никому не рассказывай о том, что видела», - повторяла она несколько раз. Тётка  уехала.

Февраль был снежным, высокие сугробы замели избу до крыши, от двери до калитки были протоптаны узкие дорожки, но выходить на улицу Елене не хотелось, она долго не могла забыть всего, что произошло. А весной, как только земля освободилась от  снега, и  побежали ручьи, Елена помчалась на кладбище, которое было на высокой горочке. Земля там почти просохла, но на месте захоронения  маленького  крестика не было, видимо его смыло растаявшими снегами, и ручей унёс его в овраг. Могилка затерялась.

Через несколько лет тётка приехала в деревню с мужем,  здоровенным мужиком, и с двумя маленькими детьми – мальчиком и девочкой. Приехала  проститься, погостила немного  и уехала жить на Украину, родину мужа. О том,  задушенном ребёнке, взрослые  не вспоминали, а Елена ничего не забыла, но  молчала.

Стёрлись в памяти имена и даты, ушли горечи, давно Елена Ивановна  уехала из деревни. Теперь она живёт в Москве и редко бывает на своей родине, но когда приезжает навестить своего младшего брата, не покидавшего отчий дом, то идёт к скромной могилке своей матери у оврага. Посидит на скамеечке под старой берёзой и непременно вспоминает всё, что случилось давным-давно. Тайна жжёт сердце. Более 60-ти лет прошло с той поры, но Елена Ивановна не забыла о том, что видела, и каждый раз, когда  за окном бушует февральская вьюга, чудится ей в шуме ветра плач маленького беззащитного ребёнка.

 

Не прощу никогда.

 

Сумрак медленно заползал в больничную палату, и громкий шёпот беседующих женщин невольно заставлял всё больше прислушиваться к разговору. Печальное повествование Марии Ивановны о своей нелёгкой  судьбе взволновало меня, а её упоминание о том, что ей не пришлось учиться в школе и вовсе удивило.  

«До сих пор мне кажется, что отец жив, только его переманила к себе женщина.  Если бы он вдруг узнал про меня и пришёл ко мне сейчас в московскую квартиру, клянусь, я не пустила бы его на порог!», - с горечью и гневом  воскликнула  Мария Ивановна. Задумалась. Думы увели её в далёкие  тяжёлые  военные годы.  

Маруська своего отца знала только по фотографиям. На одной он в военной форме и пилотке, а на другой вместе с мамой, в простой белой рубашке. Маруся родилась в тридцать восьмом году, в деревне Хотьяновке, но так случилось, что за два месяца до  её рождения отца забрали в армию, а потом началась война, так что дочку он не увидел. Маруся знала его только со слов матери.  

Семья проживала в деревне, в нескольких верстах от узловой станции. Станцию бомбили, самолёты пролетали над деревней, было страшно, и погреб надолго стал местом проживания. Вниз снесли  широкую лавку, матрац из соломы и фуфайки. Маруська, можно сказать, выросла в погребе. Она знала тут каждый уголок. В одном она хранила свои тряпичные куклы, а под лавкой в коробке лежали любимые вещи: старая книжка с картинками, камешки круглые, которые ей подарил соседский мальчишка, школьная старая тетрадка сестры и потёртый букварь.

В коробку она положила также и фото отца. Мама всё время говорила, что папа хороший, любит дочку и скоро  вернётся. Маруся часто вынимала фото, смотрела и думала о том, что вот кончится война и, наконец,  она увидит его. А он придёт, поднимет её на руки и скажет: «Как же ты выросла Маруся, и какая же стала красивая». Она представляла, как пойдёт по деревне с отцом, как прижмётся к его ладони лицом, как он привезёт ей с войны красивое платье и туфли, ведь их у неё сроду не было.

Мечты Маруськи родились не на пустом месте. В конце апреля 1945 года матери принесли письмо, в котором сообщали: «Ст. лейтенант Иван Васильевич Иванов находится в госпитале в городе Сочи, ранен в руку, но скоро его вылечат и он вернётся к семье. Пусть не беспокоятся родные, отец везёт отрез хорошей материи, хватит на платье и жене и дочери, платок для матери и  ещё какие-то подарки для всех сродственников, так что ждите солдата через месяц-полтора».

Радости-то было сколько, считали дни до встречи. Весть о долгожданной  Победе, наконец, дошла и до  деревни. Её принёс почтальон, а с ним вернулся в деревню и первый мужик. Грудь в орденах, два костыля и одна нога. Встречали всей деревней, как героя. Не только Маруся, но все девчонки и пацаны  жутко завидовали Дуське:  к ней вернулся отец. Несколько пар детских глаз смотрели издалека на вчерашнего солдата, как он сидел на завалинке, как сворачивал самокрутку, как пристраивал  ногу, отрезанную чуть выше колена на костыль, а Дуська крутилась около него. То подносила кисет с табаком, то потом затягивала верёвочку на бантик и гордо несла кисет в избу, потом присаживалась рядом, прижималась к плечу. Раз вернулся Дуськин отец,  значит, придут и другие. В это верили все ребятишки.

Но Марусиного отца всё не было. Прошел  месяц, потом два, а через полгода пришло известие, что отец  скончался от ран в госпитале. Мать надела чёрный платок и долго его не снимала. Но Маруська не могла и не хотела верить в это: «Как! Как же так, он ведь не убит на войне, война закончилась, он вёз им подарки!». Бог с ними, с подарками. Ей хотелось увидеть отца, пусть без руки или ноги, других-то мужиков на все три деревни и не было. Одни калеки. Но ведь у других были отцы, они видел их, а ей, Марусе, не пришлось видеть, он только снится, всегда в белой рубашке,  как на той выцветшей фотографии.

Наступила зима, Маруся  не могла выходить из дома, у неё не было никакой обуви, не было и тёплой телогрейки. В школу, где учили до 4-го класса, она тоже не ходила из-за того, что не было одежды.  Мать сильно уставала, приходила поздно, всё больше молчала. Она по ночам  гнала самогон. Сначала выпивали с соседкой, такой же вдовой, а потом  в их доме  стал  иногда  оставаться по ночам одноногий мужик из соседней деревни. Пили самогон, а потом Маруську гнали в погреб. Она плакала сначала, потом привыкла, разговаривала со своими куклами и   засыпала в слезах. Ей всё также снился отец, но она не могла его никак догнать. Маруся сердилась на мать, ей всё время казалось, что отец вовсе не умер, а мама один раз сказала, что письмо было  написано ровным, красивым, как ей казалось, женским подчерком.

Мужик, который ходил к матери, приносил с собой то картошку, то немного молока, но еды не хватало, жили впроголодь. Казалось, что трудностям не будет конца.

Долго-долго Мария  тосковала по отцу, потом, когда подросла, узнала, что мать получала пособие на неё по смерти кормильца. О том, куда тратила эти деньги мать, Маруся  теперь понимала. А вот об отце часто вспоминала,  но какая-то странная обида примешивалась к этим воспоминаниям. Да, она не пропала в жизни, хотя не окончила ни одного класса, успешно и честно работала, сейчас получает хорошую пенсию, на всё хватает. Но она так и не могла  простить мать, ведь если бы мама  купила туфли Марусе, то она летом непременно добралась бы до заманчивого, сказочного города Сочи, прижалась бы  к плечу отца, как когда-то  лучшая подруга Дуся, и сказала бы ему: «Посмотри, папа, какая у тебя выросла  красивая и умная дочка!».    

 
 
 
 

Оставьте комментарий

Ваш адрес электронной почты не будет опубликован.

*


 
Обновить код